0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Как США узнавали научные и военные тайны Советского Союза

Русский не родной

Как США узнавали научные и военные тайны Советского Союза

Испытание атомной бомбы. В 1949 году это событие заставило США всерьез отнестись к советской науке

«Лента.ру» продолжает исследовать связь науки с политикой и холодной войной. В 1954 году занимающему несколько комнат компьютеру IBM 701 хватило словарного запаса в 250 слов и нескольких простых правил, чтобы точно перевести 60 фраз с русского на английский. Это достижение (знаменитый Джорджтаунский эксперимент) широко освещалось в СМИ, и власти США поверили в светлое будущее — машинный перевод текстов врага на английский уже через десять лет. Однако этого не случилось.

Разумеется, у шоу-эксперимента, помимо научной, была и политическая сторона. О военном, «ядерном» и разведывательном значении проекта машинного перевода рассказывает историк науки Майкл Гордин (в России он известен прежде всего своими работами по диалогу Эйлера и Кулибина и превращению английского в мировой язык науки).

Испытание советской атомной бомбы в 1949-м и запуск спутника в 1957-м показали США, что СССР не намерен уступать в научной гонке. Кроме того, чтобы понять, что вообще происходит за железным занавесом, не помешал бы быстрый перевод множества открытых и секретных документов на английский. Проект машинного перевода возник на пересечении интересов американских ученых, гражданских и военных, которые хотели читать советские научные публикации, и сотрудников разведки. Авторы проекта надеялись, что «научный русский», с его простыми фразами и ясной лексикой, позволит вычислительным машинам освоить и столь сложный, вариативный обычный русский язык.

Русские пишут!

К 1948 году на русском языке издавалось 33 процента научной литературы. На немецкий язык в золотые годы «тевтонской» науки приходилось 40 процентов. В частности, если в 1913 году русские тексты составляли 2,5 процента учитываемых Химической реферативной службой (Chemical Abstracts Service) публикаций, то в 1958-м — 17 процентов, заметно обойдя немецко- (10 процентов) и франкоязычные (5 процентов). Уже в 1944 году редактор издания предупреждал читателей о необходимости учить русский.

В конце XIX века американские ученые и инженеры научились читать по-немецки. Но кто же мог подумать, что за каких-то пять лет войны немецкий уйдет на периферию и придется осваивать таинственные кириллические символы! В 1953 году из 400 тысяч опрошенных ученых и инженеров свободно читали по-русски всего 400 человек.

Одна из перфокарт с фразой на русском

Ситуация осложнилась еще из-за политики Сталина. Борясь с «низкопоклонством перед Западом» и утечкой информации, в 1947 году в СССР закрыли все научные журналы на иностранных языках (Comptes rendus АН СССР, Acta Physicochimica и Journal of Physics of the USSR). Более того, перестали публиковать содержание журнала и резюме статей на иностранных языках — и теперь не знающие русского западные ученые даже не могли понять, чему вообще посвящены новые публикации.

С конца 1940-х и особенно после запуска советского спутника Конгресс США выделял десятки миллионов долларов на обучение русскому языку. Чтобы упростить задачу, сами исследователи выдвинули концепцию «научного» или «технического» русского, далекого от непостижимого языка Пушкина и Достоевского. Международная лексика, изобилие формул, простая грамматика должны были максимально облегчить обучение. Но особого прогресса в освоении русского не наблюдалось. Вот тут американцы и обратили свои взоры на новейшие технологии — вычислительные машины.

Машины, на помощь!

Пионером машинного перевода парадоксальным образом стал человек, далекий как от структурной лингвистики, так и от вычислительной техники — личный переводчик генерала Эйзенхауэра Леон Достер (Leon Dostert). Он родился в 1904 году во Франции. В Первую мировую, в годы германской оккупации Леон быстро выучил немецкий и был привлечен к работе в качестве переводчика. То же самое произошло, когда его родной город Лонгви заняли американцы: оценив таланты юного переводчика, офицеры оплатили его обучение в США. В 1939 году он уже был профессором французского в Джорджтаунском университете. После поражения Франции в 1940-м Достер принял американское гражданство и прошел войну в штабе Эйзенхауэра, дослужившись до полковника.

В 1945-м Достер на Международном военном трибунале в Нюрнберге фактически изобрел синхронный перевод — поскольку последовательный недопустимо удлинил бы и без того растянутый процесс. Ему принадлежит идея закрыть переводчиков в «аквариуме» и вести трансляцию речей к каждому из участников процесса индивидуально, через наушники. Все оборудование бесплатно представил приятель Достера Томас Уотсон, будущий президент IBM. Организовав аналогичную систему в ООН, Достер вернулся в университет на должность президента нового Института языков и лингвистики.

Неудивительно, что этот полиглот, судьбу которого радикально изменили две мировые войны, хотел предотвратить третью. Выступая в 1951 году на страницах ARMOR, журнала бронетанковых войск США, Достер скептически отозвался о боеспособности блока НАТО — именно из-за неспособности разноязычных солдат стран-участниц понимать друг друга.

Спасение пришло с неожиданной стороны. Еще в годы войны перфокартные счетные машины IBM применялись не только для расчета траекторий снарядов и решения логистических задач, но и в криптографии. Это и навело Уоррена Уивера, сотрудника Фонда Рокфеллера, на идею машинного перевода. В 1947 году он написал письмо отцу кибернетики Норберту Винеру: «Проблему перевода можно решить как проблему криптографии. Когда я вижу статью на русском, я говорю себе: «На самом деле она написана на английском, но зашифрована странными символами, которые я декодирую»». Винер, владеющий несколькими языками, разгромил проект, указав на до сих пор не решенную проблему — у слов естественных языков, в отличие от цифр, слишком много смутных и неоднозначных значений, чтобы переводить механическим образом.

Но Уивер получал от Фонда достаточно средств, чтобы и дальше продвигать свои идеи. В 1952 году он спонсировал первую конференцию по машинному переводу, где были озвучены главные технические и философские проблемы этого проекта. Участвовал в симпозиуме и Достер — и быстро смекнул, что для успеха машинного перевода надо не спорить о фундаментальных проблемах, а сконструировать аппарат, который докажет всем осуществимость этой затеи.

Машина Достера опиралась на шесть базовых операций («правил») и, следовательно, могла переводить только предложения, где те применялись. Каждое из 250 слов лексикона кодировалось двумя числами, которые определяли бинарное дерево принятия решений. Компьютер выбирал между прямым и непрямым порядком слов, а также одним из двух словарных значений. При всей ограниченности средств результаты впечатляли: русские фразы латиницей забивались в машину (на перфокартах), и примерно через десять минут выдавался результат:

KRAXMAL VIRABATIVAYETSYA MYEKHANYICHYESKYIM PUTYEM YIZ KARTOFYELYA
Starch is produced by mechanical methods from potatoes

VYELYICHYINA UGLYA OPRYEDYELYAYETSYA OTNOSHYENYIYEM DLYINI DUGI K RADYIUSU
Magnitude of angle is determined by the relation of length of arc to radius

MI PYERYEDAYEM MISLYI POSRYEDSTVOM RYECHYI
We transmit thoughts by means of speech

Чем опасны деньги от ЦРУ

Сенсационный успех демонстрации 1954 года привлек к проектам Достера внимание ВМФ, ЦРУ и других подобных ведомств. Но силовики не спешили раскошеливаться. Тут неожиданную помощь оказал СССР. На статью о Джорджтаунском эксперименте обратил внимание отец советской кибернетики Алексей Ляпунов и вскоре создал в Математическом институте исследовательскую группу. За ним последовал Дмитрий Панов из Института точной математики и вычислительной техники, а к 1958 году машинным переводом занимались уже 79 различных учреждений.

Читать еще:  Как создать хороший пароль.

Достер и его коллеги, указав на необходимость «догонять СССР», наконец получили щедрое финансирование — сто тысяч долларов в год. Делу помогло еще и то, что старый фронтовой приятель Достера Аллен Даллес в 1956 году возглавил ЦРУ. Для обработки информации об СССР управлению не хватало русскоязычных аналитиков, и Достер уверил Даллеса, что его машины скоро придут на помощь. За 1956-1958 годы джорджтаунская группа получила от ЦРУ около миллиона трехсот тысяч долларов (10 миллионов по курсу 2016 года). Ни один научный коллектив того времени, кроме физиков-ядерщиков, и мечтать не мог о таких суммах. В коды на перфокартах перевели почти восемь тысяч терминов органической химии. Достер также подписал контракт на перевод советских документов по атомной энергетике.

Достер и Уотсон (справа) во время Джорджтаунского эксперимента

Однако к середине 1960-х над проектом сгустились тучи. Философ Иегошуа Бар-Хиллел, первый в стране специалист по машинному переводу, пришел к выводу о его невозможности даже в будущем. Компьютер, согласно известному примеру Бар-Хиллела, не понимает различия между фразами The box in the pen (коробка в манеже) и The pen is in the box (ручка в коробке) — только человек интуитивно понимает, когда pen значит «манеж», а когда — «ручка».

В 1963 году Достеру удалось отбиться от нападок конгрессменов, которые провели специальные слушания по вопросу автоматического перевода. Но в 1964-м Комитет по прикладной лингвистике Национальной академии наук США констатировал «отсутствие прогресса» — никакого машинного перевода реальных, не адаптированных статей с русского на английский не было и в помине. ЦРУ также прекратило финансирование (без объяснения причин).

Машины — в отставку

Фактически именно сногсшибательный успех Джорджтаунского эксперимента вырыл проекту могилу. Первые фразы были слишком хороши, а переводы более сложных текстов оказались неточными, корявыми или вообще непонятными без дополнительного редактирования.

По словам Гордина, фатальной ошибкой Достера было невнимание к потребителям машинных переводов. Он ориентировался исключительно на госструктуры, которые в любой момент могли прекратить финансирование (что они и сделали).

Впрочем, проблему «тайн советской науки» в США все-таки решили, причем достаточно экономичным способом. Частные издатели создали серию журналов (например, Journal of general chemistry of the USSR), где статьи из советских журналов переводились сплошняком. Сначала эти издания нашли благодарную аудиторию среди американцев, не желающих учить русский, но уже через пару лет львиная доля тиража уходила иностранным специалистам. Ученые из Франции, Японии, Индии или Бразилии, желающие знать, что исследуется и изобретается в СССР, не учили русский, а покупали американские реферативные журналы. Так революционный прогресс советской науки и техники помог утверждению английского как монопольного международного языка ученых.

Как США воровали научные и военные тайны у Советского Союза

«Лента.ру» продолжает исследовать связь науки с политикой и холодной войной. В 1954 году занимающему несколько комнат компьютеру IBM 701 хватило словарного запаса в 250 слов и нескольких простых правил, чтобы точно перевести 60 фраз с русского на английский. Это достижение (знаменитый Джорджтаунский эксперимент) широко освещалось в СМИ, и власти США поверили в светлое будущее — машинный перевод текстов врага на английский уже через десять лет. Однако этого не случилось.

Разумеется, у шоу-эксперимента, помимо научной, была и политическая сторона. О военном, «ядерном» и разведывательном значении проекта машинного перевода рассказывает историк науки Майкл Гордин (в России он известен прежде всего своими работами по диалогу Эйлера и Кулибина и превращению английского в мировой язык науки).

Испытание советской атомной бомбы в 1949-м и запуск спутника в 1957-м показали США, что СССР не намерен уступать в научной гонке. Кроме того, чтобы понять, что вообще происходит за железным занавесом, не помешал бы быстрый перевод множества открытых и секретных документов на английский. Проект машинного перевода возник на пересечении интересов американских ученых, гражданских и военных, которые хотели читать советские научные публикации, и сотрудников разведки. Авторы проекта надеялись, что «научный русский», с его простыми фразами и ясной лексикой, позволит вычислительным машинам освоить и столь сложный, вариативный обычный русский язык.

К 1948 году на русском языке издавалось 33 процента научной литературы. На немецкий язык в золотые годы «тевтонской» науки приходилось 40 процентов. В частности, если в 1913 году русские тексты составляли 2,5 процента учитываемых Химической реферативной службой (Chemical Abstracts Service) публикаций, то в 1958-м — 17 процентов, заметно обойдя немецко- (10 процентов) и франкоязычные (5 процентов). Уже в 1944 году редактор издания предупреждал читателей о необходимости учить русский.

В конце XIX века американские ученые и инженеры научились читать по-немецки. Но кто же мог подумать, что за каких-то пять лет войны немецкий уйдет на периферию и придется осваивать таинственные кириллические символы! В 1953 году из 400 тысяч опрошенных ученых и инженеров свободно читали по-русски всего 400 человек.

Ситуация осложнилась еще из-за политики Сталина. Борясь с «низкопоклонством перед Западом» и утечкой информации, в 1947 году в СССР закрыли все научные журналы на иностранных языках (Comptes rendus АН СССР, Acta Physicochimica и Journal of Physics of the USSR). Более того, перестали публиковать содержание журнала и резюме статей на иностранных языках — и теперь не знающие русского западные ученые даже не могли понять, чему вообще посвящены новые публикации.

С конца 1940-х и особенно после запуска советского спутника Конгресс США выделял десятки миллионов долларов на обучение русскому языку. Чтобы упростить задачу, сами исследователи выдвинули концепцию «научного» или «технического» русского, далекого от непостижимого языка Пушкина и Достоевского. Международная лексика, изобилие формул, простая грамматика должны были максимально облегчить обучение. Но особого прогресса в освоении русского не наблюдалось. Вот тут американцы и обратили свои взоры на новейшие технологии — вычислительные машины.

Машины, на помощь!

Пионером машинного перевода парадоксальным образом стал человек, далекий как от структурной лингвистики, так и от вычислительной техники — личный переводчик генерала Эйзенхауэра Леон Достер (Leon Dostert). Он родился в 1904 году во Франции. В Первую мировую, в годы германской оккупации Леон быстро выучил немецкий и был привлечен к работе в качестве переводчика. То же самое произошло, когда его родной город Лонгви заняли американцы: оценив таланты юного переводчика, офицеры оплатили его обучение в США. В 1939 году он уже был профессором французского в Джорджтаунском университете. После поражения Франции в 1940-м Достер принял американское гражданство и прошел войну в штабе Эйзенхауэра, дослужившись до полковника.

В 1945-м Достер на Международном военном трибунале в Нюрнберге фактически изобрел синхронный перевод — поскольку последовательный недопустимо удлинил бы и без того растянутый процесс. Ему принадлежит идея закрыть переводчиков в «аквариуме» и вести трансляцию речей к каждому из участников процесса индивидуально, через наушники. Все оборудование бесплатно представил приятель Достера Томас Уотсон, будущий президент IBM. Организовав аналогичную систему в ООН, Достер вернулся в университет на должность президента нового Института языков и лингвистики.

Неудивительно, что этот полиглот, судьбу которого радикально изменили две мировые войны, хотел предотвратить третью. Выступая в 1951 году на страницах ARMOR, журнала бронетанковых войск США, Достер скептически отозвался о боеспособности блока НАТО — именно из-за неспособности разноязычных солдат стран-участниц понимать друг друга.

Читать еще:  Как узнать тактовую частоту оперативной памяти?

Спасение пришло с неожиданной стороны. Еще в годы войны перфокартные счетные машины IBM применялись не только для расчета траекторий снарядов и решения логистических задач, но и в криптографии. Это и навело Уоррена Уивера, сотрудника Фонда Рокфеллера, на идею машинного перевода. В 1947 году он написал письмо отцу кибернетики Норберту Винеру: «Проблему перевода можно решить как проблему криптографии. Когда я вижу статью на русском, я говорю себе: «На самом деле она написана на английском, но зашифрована странными символами, которые я декодирую»». Винер, владеющий несколькими языками, разгромил проект, указав на до сих пор не решенную проблему — у слов естественных языков, в отличие от цифр, слишком много смутных и неоднозначных значений, чтобы переводить механическим образом.

Но Уивер получал от Фонда достаточно средств, чтобы и дальше продвигать свои идеи. В 1952 году он спонсировал первую конференцию по машинному переводу, где были озвучены главные технические и философские проблемы этого проекта. Участвовал в симпозиуме и Достер — и быстро смекнул, что для успеха машинного перевода надо не спорить о фундаментальных проблемах, а сконструировать аппарат, который докажет всем осуществимость этой затеи.

Машина Достера опиралась на шесть базовых операций («правил») и, следовательно, могла переводить только предложения, где те применялись. Каждое из 250 слов лексикона кодировалось двумя числами, которые определяли бинарное дерево принятие решений. Компьютер выбирал между прямым и непрямым порядком слов, а также одним из двух словарных значений. При всей ограниченности средств результаты впечатляли: русские фразы латиницей забивались в машину (на перфокартах), и примерно через десять минут выдавался результат:

KRAXMAL VIRABATIVAYETSYA MYEKHANYICHYESKYIM PUTYEM YIZ KARTOFYELYA
Starch is produced by mechanical methods from potatoes

VYELYICHYINA UGLYA OPRYEDYELYAYETSYA OTNOSHYENYIYEM DLYINI DUGI K RADYIUSU
Magnitude of angle is determined by the relation of length of arc to radius

MI PYERYEDAYEM MISLYI POSRYEDSTVOM RYECHYI
We transmit thoughts by means of speech

Чем опасны деньги от ЦРУ

Сенсационный успех демонстрации 1954 года привлек к проектам Достера внимание ВМФ, ЦРУ и других подобных ведомств. Но силовики не спешили раскошеливаться. Тут неожиданную помощь оказал СССР. На статью о Джорджтаунском эксперименте обратил внимание отец советской кибернетики Алексей Ляпунов и вскоре создал в Математическом институте исследовательскую группу. За ним последовал Дмитрий Панов из Института точной математики и вычислительной техники, а к 1958 году машинным переводом занимались уже 79 различных учреждений.

Достер и его коллеги, указав на необходимость «догонять СССР», наконец получили щедрое финансирование — сто тысяч долларов в год. Делу помогло еще и то, что старый фронтовой приятель Достера Аллен Даллес в 1956 году возглавил ЦРУ. Для обработки информации об СССР управлению не хватало русскоязычных аналитиков, и Достер уверил Даллеса, что его машины скоро придут на помощь. За 1956-1958 годы джорджтаунская группа получила от ЦРУ около миллиона трехсот тысяч долларов (10 миллионов по курсу 2016 года). Ни один научный коллектив того времени, кроме физиков-ядерщиков, и мечтать не мог о таких суммах. В коды на перфокартах перевели почти восемь тысяч терминов органической химии. Достер также подписал контракт на перевод советских документов по атомной энергетике.

Однако к середине 1960-х над проектом сгустились тучи. Философ Иегошуа Бар-Хиллел, первый в стране специалист по машинному переводу, пришел к выводу о его невозможности даже в будущем. Компьютер, согласно известному примеру Бар-Хиллела, не понимает различия между фразами The box in the pen (коробка в манеже) и The pen is in the box (ручка в коробке) — только человек интуитивно понимает, когда pen значит «манеж», а когда — «ручка».

В 1963 году Достеру удалось отбиться от нападок конгрессменов, которые провели специальные слушания по вопросу автоматического перевода. Но в 1964-м Комитет по прикладной лингвистике Национальной академии наук США констатировал «отсутствие прогресса» — никакого машинного перевода реальных, не адаптированных статей с русского на английский не было и в помине. ЦРУ также прекратило финансирование (без объяснения причин).

Машины — в отставку

Фактически именно сногсшибательный успех Джорджтаунского эксперимента вырыл проекту могилу. Первые фразы были слишком хороши, а переводы более сложных текстов оказались неточными, корявыми или вообще непонятными без дополнительного редактирования.

По словам Гордина, фатальной ошибкой Достера было невнимание к потребителям машинных переводов. Он ориентировался исключительно на госструктуры, которые в любой момент могли прекратить финансирование (что они и сделали).

Впрочем, проблему «тайн советской науки» в США все-таки решили, причем достаточно экономичным способом. Частные издатели создали серию журналов (например, Journal of general chemistry of the USSR), где статьи из советских журналов переводились сплошняком. Сначала эти издания нашли благодарную аудиторию среди американцев, не желающих учить русский, но уже через пару лет львиная доля тиража уходила иностранным специалистам. Ученые из Франции, Японии, Индии или Бразилии, желающие знать, что исследуется и изобретается в СССР, не учили русский, а покупали американские реферативные журналы. Так революционный прогресс советской науки и техники помог утверждению английского как монопольного международного языка ученых.

Герои невидимой войны: зачем американские физики передали СССР секрет атомной бомбы

Активный поиск советских агентов, который временами больше походил на охоту на ведьм, хоть и привел к серии громких арестов, но не позволил американским разведчикам понять главного — причин, по которым американские ученые активно шли на сотрудничество с СССР.

Самый успешный нелегал

Настоящее имя советского гражданина Рудольфа Абеля, арестованного в США в 1957 году, долгое время было неизвестно даже его коллегам по опасной работе. Лишь в 90-х, когда завесу секретности приоткрыли, стал понятен объем послевоенной разведывательной деятельности одного из самых успешных агентов-нелегалов в истории советской разведки Вильяма Фишера, карьера которого в разведке началась еще в 1927 году.

Через три года после завершения Великой Отечественной войны Фишер был направлен на другое, особо опасное направление. В конце 40-х начинается одна из самых длительных и опасных командировок советского специалиста по разведке. Под легендой свободного художника Эмиля Робера Голдфуса советскому нелегалу, работавшему под оперативным псевдонимом Марк в Соединенных Штатах Америки, удалось завербовать и собрать под единое управление нескольких агентов, способных получать данные об атомном проекте США от непосредственных участников.

Несмотря на то что создание собственной атомной бомбы стало для СССР жизненно важным предприятием, добывать сведения любой ценой, жертвуя агентами и источниками информации, не пришлось — участники проекта, ученые с мировыми именами и уникальными знаниями, активно предлагали свои услуги советской разведке практически с первых дней работы над американским атомным оружием.

«Фишер — пример идеального разведчика, который знал и понимал, как выполнять задачу в тех условиях, какие есть. Он умел замыкать на себе информацию, делать выводы, докладывать только строго необходимые вещи. Это своеобразной кризисный управленец времен холодной войны, который не только знал, как из радиоприемника, фольги, коробки спичек и жвачки сделать тайник, но и понимал, как поступить, чтобы не раскрыли ни резидента, ни завербованных агентов. В общем-то, если бы не сдавший Фишера агент, то советская резидентура могла бы работать в США до конца холодной войны без особых проблем», — отметил в интервью «Звезде» историк Борис Худяков.

Читать еще:  Как открыть Диспетчер устройств — 10 способов

Тайный агент ГРУ

Историки разведки часто отмечают, что общая координация работы резидентуры за рубежом, вне всякого сомнения, сложна, однако и в этом случае подбор кадров решает все. Одним из тех, кто стал активно сотрудничать с советской разведкой, был Жорж Абрамович Коваль, один из самых засекреченных агентов «атомной декады». Подробности работы Коваля с Главным разведывательным управлением до самой смерти советского агента не раскрывались по его личной просьбе. Историки отмечают, что при жизни, уже после того, как кончилась холодная война и отношения новой России и США заметно улучшились, Коваль предпочитал никому и никогда не рассказывать о подробностях своей работы над атомным проектом в США.

Контакт и вербовка Коваля советской внешней разведкой состоялись еще в 1939 году во время учебы гражданина США в Московском химико-технологическом институте. Первым местом работы Коваля сразу после возвращения в Соединенные Штаты стала лаборатория атомного центра в Ок-Ридже, закрытом городе в штате Теннеси, где в рамках проекта «Манхэттен» проводились ключевые научные изыскания по компонентам атомной бомбы.

Стремительный карьерный рост Коваля позволил советским разведчикам получить массу ценной информации. В частности, он описал и оформил в виде удобного информационного материала подробную схему процесса производства радиоактивных материалов, плутония и полония-210, использованных в американской атомной бомбе «Толстяк».

После перевода в научный центр Дейтон Жорж Коваль продолжил снабжать советскую разведку ценными разведданными. Благодаря полученной информации от агента, проходившего в агентурных документах под оперативным псевдонимом Дельмар, советские ученые во главе с академиком Курчатовым к 1945 году смогли значительно ускориться в одном из самых сложных направлений создания атомной бомбы — разработке нейтронного запала, «поджигающего» цепную реакцию нейтронов в атомном заряде.

В 1949 году, после выполнения смертельно опасной миссии, Жорж Коваль вернулся в Москву и уже через четыре года, после защиты диссертации, стал преподавать в Московском химико-технологическом институте, где проработал почти 40 лет. Практически до самой смерти Коваль не рассказывал о своей работе: слишком важной и ценной была задача, и слишком тонкими оказались методы сбора информации. Стоит отметить, что Коваль неоднократно попадал в разработку американской контрразведки, однако доказательств его работы на СССР так и не нашли.

Долгое время считалось, что именно Коваль стал первым контактом советских разведчиков среди ученых проекта «Манхэттен», однако талантливый «атомный разведчик» не был одинок в своих стремлениях «уравновесить» мир.

Первый из первых

Работа американской и британской контрразведок и серьезное изучение научных сотрудников проекта «Манхэттен» привели к чудовищному выводу: источники утечки сверхсекретной информации находятся на самом высоком уровне, а значит, выявлять потенциальных агентов необходимо среди лучших умов планеты, собранных в рамках одного проекта. Одним из первых по итогам контрразведывательных мероприятий был арестован немецкий физик Клаус Фукс, которого, как и Коваля, до последнего не принимали в оперативную разработку после десятков проверок. Оказалось, что Фукс плотно работал с органами разведки СССР еще с 1943 года и с самого начала работы над проектом «Манхэттен» поставлял секретные сведения советским резидентам.

Уже после ареста Фукса стали допрашивать его ближайшего соратника, физика-теоретика Рудольфа Пайерлса, который отказался свидетельствовать о своем коллеге и заявил, что Фукс работал на СССР, исходя из собственных убеждений, и не имел скрытых мотивов, включая материальное вознаграждение за работу. Того же мнения придерживался и Виктор Вайскопф, американский физик, отметивший, что Фукс выступал за создание баланса по части оружия массового поражения.

После ареста Фукса были раскрыты и другие участники уникальной операции — связной Фукса Гарри Голд и сотрудник лаборатории Дэвид Грингласс, раскрывший советской разведке подробности конструкции бомбы, сброшенной на японский город Нагасаки. Были арестованы и ближайшие родственники Грингласса — Этель и Юлиус Розенберг, работавшие на резидентуру внешней разведки с 40-х годов.

Однако наибольшую опасность, согласно рассекреченным документам, для «атомного проекта» представлял одаренный физик Теодор Холл. Именно он едва ли не первым вступил в контакт с органами внешней разведки СССР и стал передавать секретные сведения о разработке американского атомного оружия. К моменту начала работ по проекту «Манхэттен» Холл оказался самым молодым участником коллектива. Его талант и способность мыслить поражают до сих пор: в 14 лет вундеркинда приняли в Колумбийский университет, а еще через два года — в Гарвард. Спустя еще два года Холл получил ученую степень, а в возрасте 19 лет был привлечен к работе над атомной бомбой, где получил беспрецедентный уровень допуска к секретным материалам.

Теодор Холл так и не был осужден за работу на Советский Союз. Во многом этого удалось добиться грамотной организацией работы Холла по атомному проекту в Лос-Аламосе. Действия Холла не только позволили советским разведчикам получить к 1944 году чертежи, математические выкладки, данные лабораторных исследований и многое другое, но и способствовали тому, что агенты Федерального бюро расследований несколько лет ходили по ложному следу.

«Здесь важно отметить и другое. В ряде источников Холл подается как ярый противник США, однако на самом деле это далеко не так. В действительности он был противником одностороннего обладания оружием с такими возможностями для разрушения и со временем планировал разорвать отношения с советской разведкой. Само собой, после того, как убедится, что сделал для мира во всем мире все, что только мог. Холл неоднократно отвечал, что атомная бомба, которую делают в США, намного хуже, чем немецкие разработки по этой теме. Он также считал, что только Советский Союз обладает достаточной силой, чтобы «уравновесить» геополитические весы», — отметил в интервью «Звезде» военный историк Всеволод Белинский.

Несмотря на то что Холл был физиком, советская резидентура в США получила и другие ценные сведения об атомном проекте. После подробных докладов Холла стали известны структура научных центров, координаты и подробные данные о режиме работы, пропускных пунктах и внутренних документах для сотрудников и многое другое. К тому же, с момента первых контактов с советской разведкой Холл самостоятельно умел «сбрасывать хвосты» наружного наблюдения, направляясь на конспиративные квартиры, чем очень удивил советских разведчиков.

Схема работы Теодора Холла на Советский Союз, как и его личность, была раскрыта в рамках засекреченной операции военной контрразведки США под кодовым названием «Венона». И хотя вина Холла была практически полностью доказана, а сам он неоднократно подвергался тяжелым допросам, американский физик не только не признал собственной вины, но и ввиду секретности оперативно-разыскных мероприятий был всего лишь уволен с занимаемой должности без тюремного срока.

Доказательства причастности Холла к работе на СССР были опубликованы лишь в 1995 году, в чем ученый впоследствии неоднократно пытался объясниться. Однако никаких подробностей вроде схем, контактов, явок, паролей, имен и других данных Теодор Холл не выдавал никогда, а причины, по которым он самостоятельно пошел на сотрудничество с СССР, лишь в 2003 году официально подтвердила его жена.

Джоан Холл отмечала, что ее муж прекрасно понимал, к чему приведет одностороннее обладание оружием такого типа. Американский физик полагал, что США не устоят перед соблазном устраивать карательные акции по собственному желанию, отмечая, что, помимо японских городов Хиросима и Нагасаки, к уничтожению могли быть приговорены не только территории СССР, но и крупные города в Китае, удар по которым планировали нанести в начале 50-х годов.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector